В начале 80-х годов ХУI века Иваном Грозным Болдино было пожаловано в поместное владение Евстафию Михайловичу Пушкину, отличившемуся в качестве воеводы при обороне Смоленска от нашествия литовцев в 1580 г., а также при ведении трудных дипломатических переговоров с польским королем Стефаном Баторием.

В 1612 году Иван Федорович Пушкин, участник Нижегородского ополчения Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина, получил в вотчинное владение деревню Болдино Арзамасского уезда. После смерти бездетного Ивана Федоровича Болдино царем Михаилом было пожаловано в вотчину его брату Федору Федоровичу Пушкину за особые заслуги при обороне Москвы от осаждавших ее войск польского королевича Владислава, претендовавшего на царский престол.

С начала ХУШ века болдинской родовой вотчиной владели прямые предки поэта: прапрадед, прадед, дед, а сначала XIX века отец поэта – Сергей Львович Пушкин.

Земледелие, животноводство и уникальный гончарный промысел по производству черной лощеной посуды, являлось основным занятием местного населения.

Барский дом в Болдине – единственный уцелевший подлинный дом, принадлежавший семье Пушкиных. Его особая мемориальная ценность еще и в том, что именно в этом доме произошло “Чудо Болдинской осени 1830 года”.

История усадьбы и пушкинского дома чрезвычайно примечательна. 24 марта 1911 года Совет Министров Российской империи принял постановление за подписью П.А.Столыпина “О приобретении в собственность государства за 30 тыс. рублей, принадлежавшего дворянам Пушкиным, родового имения при селе Болдине Лукояновского уезда Нижегородской губернии мерою в 48 десятин земли с усадьбою, домом, флигелем, в котором жил А.С.Пушкин, портретами поэта и родных”.

18 апреля 1918 года, на сельском сходе, болдинские крестьяне приняли “приговор” /решение/:

“Мы имеем полное делание эту усадьбу, на ней дом с флигелем и другими постройками и Фруктовым садом взять на учет своего Совета, соблюсти, сохранить под своим надзором и на месте сим желательно увековечить память великого поэта /нашего помещика/ А.С.Пушкина, а также ровно день великой русской революции, по обсуждению чего единогласно постановили данную усадьбу, на ней постройки, сад … взять на предохранительный учет…”

Рядом с усадьбой находится каменная церковь Успения, воздвигнутая дедом поэта Львом Александровичем в конце ХУШ века и освященная в год рождения А.С.Пушкина при его бабке и крестной матери Ольге Васильевне. Это единственный в России храм, связанный с историей рода Пушкиных. К сожалению, в годы советской власти церковь Успения подверглась разрушению. Однако главная часть храмового здания сохранилась. В настоящее время церковь Успения восстанавливается.

Болдино заняло исключительное место в мире духовно-нравственных ценностей А.С.Пушкина и как “животворящая святыня” его фамильной истории, и как место его вдохновенных творческих трудов.

А.С. Пушкин трижды приезжал в Болдино в 1830, 1833 и 1834 г. г. Здесь создана основная часть пушкинских произведений тридцатых годов: “Повести Белкина”, “Пиковая дама”, “Маленькие трагедии”, последние главы “Евгения Онегина”, поэмы “Медный всадник”, “Домик в Коломне”, “Анджело”, сказки, “История Пугачева”, многие стихотворения – всего более шестидесяти произведений. Особой плодотворностью была отмечена знаменитая Болдинская осень 1830 года – период наивысшего творческого взлета в жизни поэта.

К 150-летию со дня рождения А.С.Пушкина, в 1949 году, в селе Большое Болдино был создан Пушкинский музей-заповедник.

Ранее здесь, близ городского кладбища с церковью конца XVIII столетия, стояли лишь ветряные мельницы. Теперь же вырос целый каменный городок. Собор был построен в 1819-1823 годах по проекту архитектора И. И. Межецкого, но ко времени приезда Пушкина уже требовал капитального ремонта. Для предстоящих ремонтных работ и строительства новых келейных корпусов около монастырских стен были сложены огромные клетки кирпича, горы песка и прикрытые рогожами бочки извести, придававшие всему строению неряшливый и неприглядный вид.

Миновав монастырь, дорога вытянулась вдоль канатных заводов. Собственно, “заводами” их назвать было трудно. Они представляли собой рубленные сараи с примыкающими к ним “полями”, на которых сушилась намотанная на козлы бельная бечева и смолились судовые канаты. Заводы оставались от тракта справа, а слева начинались строения ямских слобод города. Дома здесь были небольшие, в основном трехоконные, но сравнительно новые, выстроенные по типовым фасадам 1808-1811 годов.

Пересекая овраг и дамбу Покровских прудов, Московский почтовый тракт сливался с главной верхнепосадской Большой Покровской улицей. Жили здесь в основном дворяне, отставные полковники и генералы, чиновники из “статских и титулярных”. Хотя большинство домов были деревянными, но обязательной принадлежностью их фасадов были колонные портики, лоджии и балконы мезонинов, свидетельствовавшие о стремлении их владельцев не отставать от “духа времени”.

Впереди показались башни и стены Нижегородского кремля. Здесь, на верхнепосадской площади,- конец старого Московского тракта. Главная городская площадь была хотя и обширной, но тесно застроенной: в центре возвышались древний Благовещенский собор и церковь Алексея Митрополита, обстроенные крыты ми лавками и амбаришками. Как ни противился тому губернский архитектор Иван Ефимов, доказывая, что лавки нарушают красоту архитектуры и вовсе не предусматривались проектами, церковный причт настоял на своем, считая не возможным лишиться столь доходной статьи.

Ориентируясь на Дмитриевскую башню кремля, от площади разбегались веером улицы: Тихоновская, Варварская, Алексеевская, Большая Покровская.

Площадь между Варварской и Алексеевской улицами занимала губернская почтовая контора, куда прибывали и откуда отъезжали почтовые тройки. Двухэтажный каменный дом и два одно этажных флигеля были построены еще в конце XVIII столетия по “образцовому фасаду” для почтовых домов губернских городов: над почтмейстерской палатой второго этажа главного дома возвышался треугольный фронтон, окна были убраны в характерные для провинциальной архитектуры того времени кирпичные рамки с ложными “замковыми камнями”, над дверью, по сторонам, зияли две круглые закопченные ниши, куда помещали в ночное время керосиновые лампы.

Когда-то почтовая контора была гордостью главной городовой площади, но к приезду Пушкина штукатурка местами обвалилась, обнажив кирпич, трудно было определить даже цвет давно смытой краски. На углу Алексеевской улицы и площади располагался одноэтажный, в три окна домик для ямщиков и почтальонов. Прямо напротив него, через улицу, стоял деревянный дом мещанки Калмыковой и два одноэтажных каменных ветхих дома Кокоревой с грязно-серыми покосившимися заборами (место здания совр. Выставочного зала). Строения давно требовали капитального ремонта, но на ходатайства владельцев губернское правление постоянно отвечало отказом, намереваясь в скором времени снести эти дома и возвести на этом месте огромный каменный корпус верхнепосадских общественных лавок. Пока же лавки располагались в деревянных рядах, прилегающих по сторонам к Дмитриевским кремлевским воротам. Справа, в ряд с лавками, стояли “питейный дом” и полицейская будка, а слева тянулся длинный деревянный одноэтажный лавочный корпус с коваными дверьми.

Сторону площади напротив кремля, между Варваркой и Тихоновской, занимали здания губернской гимназии. Было их три: трехэтажный главный учебный корпус в девять окон и два двухэтажных флигеля по сторонам, занимаемые квартирами учителей.

Сама площадь была частично замощена булыжником, но работы здесь продолжались вплоть до 1836 года.

За время пребывания в Нижнем Новгороде, 2 и 3 сентября 1833 года, Пушкин дважды встречался с военным губернатором Михаилом Петровичем Бутурлиным, в том числе и во время званого обеда в его доме. Так что он мог до вольно хорошо познакомиться с Б. Покровской от площади до спуска к Лыковой дамбе.

Покровская улица была выстлана булыжником, и дома здесь были в основном кирпичные, добротные. Справа, по сторонам проулочного прохода к верхнепосадской Никольской церкви, стояли каменные дома с лавками церковного причта, а далее – одноэтажный дом вице-губер натора, в котором ничто не напоминало, что в нем когда-либо жило второе по рангу лицо губернского наместничества. Он казался таким ветхим и неказистым, что смахивал на конюшню. Миновав городские дома князя Волконского и Камышева, Пушкин увидел отблескивающее свежей краской каменное здание, стоящее через улицу напротив губернаторского дома. Шестиколонная лоджия, поднятая на невысокую цокольную часть, с большим искусством прорисованные элементы декоративного убранства, гармоническая согласованность видимых частей – все выдавало руку опытного зодчего-строителя, от личную “архитектурную школу”. Дом дворянского собрания (ныне Дом культуры им. Я. М. Свердлова), построенный в 1822-1826 годах по проекту и под надзором губернского архитектора, академика архитектуры Ивана Ефимовича Ефимова, был гордостью нижегородского дворянства.

Казенный дом военного губернатора был по строен в 1796 году первым губернским архитектором Я. А. Ананьиным. Сначала он пред назначался для вице-губернатора, кремлевский дворец которого занял после ликвидации Ниже городского наместничества “начальник губернии”.

Однако после пожара 1806 года вице-губернаторский кремлевский дом был отдан чиновникам погоревших присутственных мест. Губернаторы заняли тогда деревянный казенный дом на Большой Покровке, а для вице-губернаторов было куплено место с одноэтажным дворовым строением в приходе Никольской верхнепосадской церкви, о котором говорилось выше.

К 1833 году первоначальный фасад губернаторского дома на Покровской улице претерпел некоторые изменения: ранее четырехскатная кровля возвышавшейся центральной части была заменена на двухскатную, исчезли четыре деревянные колонны, некогда поддерживавшие треугольный фронтон дверей балкона и т. д., но сам балкон с четырьмя колоннами все так же выступал прямо на улицу, нависая над проезжей частью. Кроме того, правое крыло здания было разобрано, и на его месте возвели каменное, сохранив прежнее решение фасада, но не сколько изменив расстояние между окнами.

2 сентября Пушкин побывал и на территории знаменитой Нижегородской ярмарки, проделав единственно возможный тогда путь с верхней части города; через кремль по Ивановскому съезду, через всю Рождественскую улицу к плашкоутному мосту через Оку.

Арочный проезд в кремль с деревянным полотнищем ворот располагался справа от Дмитриевской башни. Проезд был как бы стиснут с одной стороны кабаком, а со стороны башни – Г-образным корпусом деревянных лавок.

За крепостной стеной справа возвышались леса строящегося кафедрального Спасо-Преображенского собора с колокольней-башней, слева отблескивал ровной поверхностью пруд Сарка,

Для Пушкина Нижний Новгород всегда оставался “отчизной Минина”, и потому можно полагать, что поэт задержался в кремле, чтоб осмотреть обелиск-памятник в честь великого гражданина России, о котором так много говорили в столице. Разговоры эти велись потому, что скульптурная группа “Минин и Пожарский”, выполненная академиком И. П. Мартосом для Нижнего Новгорода, так и не была установлена на родине героя, а куплена казной, увезена в Москву и там заняла свое место в центре Красной площади, напротив гостиных рядов.

В Нижнем же Новгороде старанием и трудом профессора архитектуры А. И. Мельникова и скульптора И. П. Мартоса был открыт обелиск.

Прямо за обелиском, на одной оси с ним, возвышалось однокупольное здание Успенского собора со строгими портиками дорического ордера, построенное по проекту А. И. Мельникова.

Рождественская улица хотя и пролегала в определившихся к тому времени четких границах, но имела особый облик – здесь господствовал торг с его рядами, лавками, купеческими доходными домами, многочисленными часовнями и церквами: Иоанна Предтечи, Николы, Троицы, Козьмы и Дамиана, Рождества. Мелководная к осени речка Почайна отделяла мостовыми настилами два огромных корпуса торговых рядов, смотрящихся в улицу ионическими колоннадами галерей второго этажа, на которых всегда толпился люд. За ними, примыкая друг к другу, в ряд “фасадом”, выстроились дома с лавками по первому этажу.

Миновав усадьбы Голицыных и Строгановых, Рождественская улица, огибая монастырскую гору, спускалась в Нижне-Благовещенскую слободу и отходила вправо, к плашкоутному мосту через Оку, который соединял город с ярмаркой.

Ярмарка строилась быстро и по единому проекту. Всеми работами и проектированием ведал талантливый инженер Августин Августинович Бетанкур, желавший видеть ярмарочный архитектурный ансамбль “величайшим в Европе”. Основные здания – главный дом и собор – бы ли поставлены на одной оси с мостом через за тон (плашкоутный располагался правее). Ориентируясь на них, рядами выстроились много численные корпуса лавок.

Поперечную ось ярмарки создавали длинные корпуса китайских торговых рядов с флагштока ми над шестью башенками. Первоначальный архитектурный ансамбль ограничивался лишь территорией, обведенной каналом, который А. Бе танкур проектировал для подвода судов с грузом прямо на территорию ярмарки.

За каналом, недалеко от мечети, располагались выстроенные на “казенной земле” князем Шаховским для своей домашней труппы “комедиантские балаганы”. Театр представлял собой длинный сарай с каркасом из стоек и был лишь обшит снаружи в один тес. Деревянный потолок был подвешен только над парте ром, амфитеатр же, рассчитанный для “подлой публики”, уходил под самые балки кровли.

День 2 сентября 1833 года был столь насыщен впечатлениями, что Пушкин поспешил поде литься ими с Натальей Николаевной, записав во втором в этот день письме жене свои ощущения от прогулки по уже закрытой ярмарке: “Я ходил по опустевшим лавкам. Они сделали на меня впечатление бального разъезда, когда карета Гончаровых уже уехала”.

Пушкин приехал в Нижний Новгород по старой столбовой Московской дороге в субботу, 2 сентября 1833 года. Впереди был долгий путь в Оренбург, где ему предстояло осмотреть места событий крестьянской войны под предводительством Емельяна Пугачева, некогда потрясшей до основания всю дворянскую Россию,- героя будущего исторического исследования Пушкина и повести “Капитанская дочка”.

По установившимся правилам в губернском правлении в субботние дни присутствий не было, и поэт посетил нижегородского военного губернатора М. П. Бутурлина в его казенном доме на Большой Покровской улице. При разговоре Пушкина с Бутурлиным присутствовала жена последнего Анна Петровна (урожденная Шаховская).

Большое Болдино Пушкинское имение

Чета Бутурлиных приняла Пушкина радушно, уговорив посетить их .дом и на следующий день. Тому было несколько весьма важных причин.

Во-первых, Пушкина знали в России известным поэтом, которому, по доносившимся до Нижнего Новгорода слухам, покровительствовал сам Николай 1, вызвавшийся быть его личным цензором. Такой “чести” удостаивались немногие! О характере же более сложных, чем это казалось внешне, отношений поэта и царя М. П. Бутурлин мог и не догадываться. Во-вторых, они состояли в дальнем родстве. В нижегородских дворянских книгах Бутурлины указывали, что происходят от вышедшего во времена “Александра Невского из Семиградской земли государева честного мужа, именем Радша”. Это же дословно повторил о своем древнем предке Пушкин в автобиографии, с того же начал стихотворение “Моя родословная”: “Мой предок Рача мышцей бранной Святому Невскому служил..:” В-третьих, по предположению М. П. Бутурлина, Пушкин ехал в Оренбург с инспекционной миссией, что затрагивало, как мы увидим, личные интересы нижегородского военного губернатора. Опасения о тайной цели путешествия Пушкина в далекий Оренбург были для Бутурлина столь серьезными, что он сразу же известил об этом тамошнего военного губернатора В. А. Перовского.

Писатель В. А. Соллогуб писал в воспоминаниях: уже будучи в Оренбурге, поэт узнал, что Бутурлин принял его за тайного посланника царя. Позже Александр Сергеевич рассказал Н. В. Гоголю, как его дважды приняли за тайного правительственного чиновника – сначала в Устюжне-Железопольской, а затем тогда, когда В. А. Перовский получил из Нижнего Новгорода секретную бумагу. В этой бумаге “последний предостерегался, чтоб был осторожен, так как история Пугачевского бунта только предлог, а поездка Пушкина имеет целью “обревизовать секретно действия оренбургских чиновников”. На этих двух данных задуман “Ревизор”, коего Пушкин называл себя всегда крестным отцом”.

Но что же так насторожило нижегородского военного губернатора в приезде Пушкина и, главное, в его интересе к Оренбургу? Ответ мы находим в фактах биографии самого М. П. Бутурлина, выявленных из хранящегося в Государственном архиве Горьковской области его формулярного списка.

Михаил Петрович Бутурлин родился 13 мая 1786 года. Незадолго до начала военных действий французов в 1812 году он получил назначение старшим адъютантом командира 1-й кирасирской дивизии, с которой участвовал в сражении под Витебском и в арьергардных боях за Смоленск, “где много раз употреблен был в охотниках для расставления егерных цепей, я исполнял оное с удивительным рвением и храбростью”.

За участие в Бородинской битве, где расторопной распорядительностью способствовал “спасению батарей и пехоты, причем ранен в плечо картечью”, его наградили первым боевым орденом Святого Владимира 4-й степени с бантом. Затем М. П. Бутурлин участвовал в сражениях под Тарутином, Малоярославцем, под Вязьмой и далее под Дрезденом и Лейпцигом. С русскими войсками вошел в Париж

После победоносного завершения французской кампании Михаила Петровича назначили адъютантом будущего декабриста С. Г. Волконского, а 23 октября 1829 года в чине генерал-майора уволили “за болезнию до прошению от службы с мундиром в пенсионом одной трети жалованья”.

Во время эпидемии холеры, охватившей центральные районы россии, М. П. Бутурлина в сентябре 1830 года назначили временноуправляющим мещанской частью Москвы. С нежданным поручением он справился, и уже на следующий год вместе с очередным орденом получил и назначение на должность нижегородского гражданского губернатора. За успешное взыскание недоимок с населения губернии ему была объявлена правительственная благодарность, а указ от 1 июля 1832 года поднял его на следующую ступеньку иерархической лестницы чиновничьего аппарата николаевской России – он занял должность военного губернатора с правом управления и “гражданской частью”, став практически единовластным правителем огромного Нижегородского края.

Пушкин был в гостях у Бутурлина в пору особой активности и признания правительством его административных деяний. Бутурлин вряд ли мог ждать от заезжего поэта крупных неприятностей по новой службе, но известие о поездке Пушкина в Оренбург серьезно встревожило губернатора.

Дело в том, что после декабрьского восстания на Сенатской площади по стране были разосланы тайные, особо доверенные правительства Николая I лица с целью выяснить степень распространения взглядов декабристов и реального состояния дел на местах. В числе “командированных по секретным поручениям” был и М. П. Бутурлин, объехавший тогда несколько губерний, проведший несколько месяцев в Оренбурге (вплоть до весны 1830 года). О результатах тайных инспекций М. П. Бутурлин докладывал лично Николаю I, за что “удостоился получить Всемилостивейшее Его Императорского величества удовольствие”.

Таким образом, поездка Пушкина в Оренбург вполне могла восприниматься М. П. Бутурлиным вторичной проверкой данных недавнего его отчета царю. А это, даже при минимальном несовпадении взглядов, действительно грозило нижегородскому военному губернатору нежданными неприятностями.

Возможно, после долгой застольной беседы у себя в доме 3 сентября и получения запоздавшего секретного полицейского предписания об установлении за поэтом негласного надзора В Нижнем Новгороде (получено в губернском правлении 1 октября 1833 года) Михаил Петрович и поколебался в своем предубеждении против Пушкина, но курьер с эстафетой был давно в Оренбурге. Откуда было знать нижегородскому губернатору, что этот курьез станет известен поэту, а от него – Н. В. Гоголю, автору “Ревизора”.

3 сентября 1833 года к обеду Пушкин вновь оказался в доме военного губернатора. Кроме него, на обеде присутствовало достаточное количество гостей. За некоторыми из них, например, за Лидией Петровной Никольской, специально посылали коляску!

Дневниковая запись Л. П. Никольской об этой встрече – наиболее полное свидетельство очевидца о пребывании Пушкина в. Нижнем Новгороде: “В этот день у Бутурлиных обедал молодой человек: нас не познакомили, и я не знала, кто он. Я запомнила наружность этого гостя: по виду ему было более тридцати лет. Он носил баки. Немного смуглое лицо его. было оригинально, но не красиво: большой открытый лоб, длинный нос, полные губы,- вообще неправильные черты; но что было у него великолепного – это темно-серые с синеватым отливом глаза, большие, ясные! Нельзя передать выражения этих глаз: какое-то жгучее, а при том ласкающее, приятное. Я никогда не видела лица более выразительного: умное, доброе, энергичное. Когда он смеялся – блестели его белые зубы. Манеры у него били светские, но слишком подвижные. Он хорошо говорил: ах, сколько было ума и жизни в его неискусственной речи! Д какой он веселый, любезный – прелесть. Этот дурняшка мог нравиться”.

Уже после отъезда гостя между Лидией Петровной и хозяйкой дома произошел заключительный диалог:

“- Насмотрелась на своего любимца? – спросила меня Анна Петровна. – На какого любимца!- сказала я. – На твоего Онегина! – пояснила она.

- Разве это был Пуш…- я не договорила. Бутурлина рассмеялась”.

Среди присутствовавших на обеде был и сосед Бутурлиных по Большой Покровской улице, генерал в отставке Петр Богданович Григорьев, оказавшийся свидетелем полушуточного разговора Пушкина с хозяйкой дома .о пребывании поэта в Большом Болдине осенью 1830 года во время холеры.

Краткое знакомство с Пушкиным стало чуть ли не “реликвией” семьи Григорьевых и передавалось из поколения в поколение в виде изустного предания, записанного позднее внуком генерала, известным в XIX столетии писателем П. Д. Боборыкинымв “Воспоминаниях”: “Д. П. Григорьев любил передавать мни разговор Пушкина с тогдашней губернаторшей, Бутурлиной…

Что же вы делали в деревне, Александр Сергеевич? – спрашивала Бутурлина.- Скучали? – Некогда было, Анна Петровна.

Я даже говорил проповеди

Проповеди?

- Да в церкви, с амвона. По случаю холеры. Увещевал их: ,,И холера послана вам, братцы, оттого, что вы оброка не платите, пьянствуете. А если вы будете продолжать так, то вас будут сечь. Аминь!”"

Достоверность разговора, а следовательно, и факта присутствия П: Б.. Григорьева у Бутурлиных на встрече с поэтом, подтверждает сам Пушкин, описавший этот же эпизод своей “просветительской деятельности” в б. Болдине в письме от 29 сентября 1830 года П. А. Плетневу: “…я бы хотел переслать тебе проповедь мою здешним мужикам о холере; ты бы со смеху умер, да не стоишь ты этого подарка…”.

Кто же еще мог быть на обеде у Бутурлиных?

Из тех, кто составлял тогда окружение военного губернатора, назовем двоих – А. Д. Улыбышева и И. Е. Ефимова, не только потому, что они были вхожи в дом Бутурлиных и часто бывали там, но и оказались ранее знакомыми с поэтом или его столичными друзьями.

Губернский архитектор Иван Ефимович Ефимов в это время посещал дом М. П. Бутурлина буквально каждый день, а иногда и по нескольку раз на дню; под его надзором проводился ремонт губернаторской усадьбы, и архитектору приходилось не только поторапливать подрядчиков, но и контролировать качество работ, чтоб закончить их к быстро надвигающимся холодам.

К тому же, императорская Академия художеств еще в 1825 году избрала Ивана Ефимовича своим членом, а президент А. Н. Оленин, в семье которого Пушкин многократно бывал и поддерживал дружеские отношения с его сыновьями Алексеем и Петром, дочерьми Варварой и Анной, считал И. Е. Ефимова одним из наиболее одаренных зодчих России. Это несомненно было известно М. П. Бутурлину и делало различия в служебных рангах губернатора и академика архитектуры не столь существенными.

Ефимов и Пушкин были почти одного возраста, оба окончили привилегированные столичные учебные заведения и имели там много общих знакомых. Пушкин знал сотоварищей И. Е. Ефимова по Академии, художеств – младшего брата нижегородского архитектора, петербургского зодчего той поры Николая Ефимовича Ефимова и других. Приглашение И. Е. Ефимова на званый обед имело для Бутурлина и практический интерес: показать мнимому “ревизору” в возможно более выгодном свете свое окружение.

С действительным же статским советником в отставке А. Д. Улыбышевым нижегородского губернатора связывали дружеские отношения. Правда, А. Д. Улыбышев “в своих дневниковых записях нелестно отзывался о деятельности М. П. Бутурлина как губернатора, .называя его “идеалом дурного правителя”.

С Пушкиным А. Д. Улыбышев познакомился еще в Петербурге, где служил ,в министерстве иностранных дел и вместе с поэтом входила литературное общество “Зеленая лампа”. А.Д. Улыбышев успешно продвигался по службе и регулярно получал награды, но .его тяготила казенная служба, и в 1830 году он подал в отставку, женился и поселился в своем нижегородском имении, в селе Лукине.

Весной и в начале лета А. Д. Улыбышев жил в деревне, а во время ярмарочного торга и съезда гостей переезжал в Нижний Новгород, .где квартировал в 1830-х годах на Большой Покровской улице.

Можно полагать, что М. П. Бутурлин был заинтересован во встрече в своем доме двух давних знакомых. Это могло способствовать созданию особо доверительной обстановки, что, судя по непринужденной оживленности поэта во время застолья, и было достигнуто.

После окончания обеда все вышли в гостиную.Здесь Пушкин провел не более часа, затем откланялся и отправился в дальний путь через Казань в Оренбург.

Архитектурный образ города 1833 г. нами кратко описан в небольшом очерке “Нижний Новгород пушкинских времен”. В настоящее время имеется возможность дать более полную историю и реконструкцию районов города, связанных с пребыванием великого русского поэта: Большой Покровской улицы, по которой А.С. Пушкин въехал в Нижний Новгород, Верхнебазарной (Благовещенской) площади, кремля, Рождественской улицы и ярмарки, которую он посетил 2 сентября 1833 г.

Описание каждого из вышеназванных районов Нижнего Новгорода имеет самостоятельное значение, и по тому остановимся лишь на истории Верхнебазарной площади, где располагалась почтовая контора, гостиница, в которой жил поэт, и архив, где он, возможно, просматривал губернские материалы о крестьянской войне под предводительством Е. Пугачева в крае.

Верхнебазарная (Благовещенская) площадь

Исторический центр Нижнего Новгорода составляли три самостоятельных, хотя и взаимосвязанных, его части: кремль, Верхний и Нижний посады. В течение всей многовековой истории города кремль оставался административно-духовным центром обширного края. На его территории располагались главные городские соборы, административные учреждения, дворы великих князей, а позднее – государевых воевод и дьяков, с XVIII в.- губернаторов и наместников.

Раскинувшийся вдоль волжско-окского берега, Нижний посад с его многочисленными пристанями, лавками, амбарами, главной нижегородской таможней и дворишками работных людей оставался торговой частью города.

С напольной стороны к кремлю примыкал Верхний посад. На его более просторной территории располагались прежде всего дворы с огородами и садами зажиточных торгово-ремесленных .посадских. Уже в древний период истории Нижнего Новгорода перед проезжими Дмитриевскими воротами каменного кремля с пере кинутым через крепостной ров арочным мостам и пяти угольной башней отводной стрельницы находилась Верхнепосадская площадь с церковью, срубленной первоначально в XIV в. и замененной в 1697 г. на каменный Благовещенский храм. С тех тор площадь стала называться еще и Благовещенской.

Как известно, в XVII в. Нижний Новгород всем ходом исторического развития был выдвинут в число наиболее крупных торгово-промышленных центров Русского государства. Главный поток грузов сюда шел летом по Волге и Оке, а зимой – по сухопутным дорогам, заканчивавшимся на Благовещенской площади. Поэтому не случайно, что на Верхнем посаде, перед Дмитриевскими каменными кремлевскими воротами, .находилась вторая в городе таможенная изба (в конце XVII в. замененная на каменное просторное здание) и торг, обеспечивавший потребности верхней части города.

Исторически сложившаяся в веках свободная застройка Благовещенской (Верхнепосадской) площади сохранялась вплоть до конца XVIII столетия. Первый регулярный план площади был составлен по просьбе губернских властей после опустошительного пожара Нижнего Новгорода 1768 г, в петербургской “Комиссии от строения…”, но он оставался долгие годы не реализованным из-за отсутствия местных опытных градостроителей. Лишь после учреждения в 1779 г. Нижегородского наместничества, когда в качестве первого губернского архитектора сюда приехал ученик известных русских зодчих В. В. Растрелли и А. Ф. Кокоринова Яков Ананьевич Ананьин, план Благовещенской площади был доработан и начата застройка ее каменными зданиями. Но прежде всего была осуществлена нивелировка территории площади: засыпан потерявший свое значение крепостной ров, разобраны на кирпич древние предмостные укрепления Дмитриевских ворот, ориентируясь на которые через весь Верхний посад были проложены расходившиеся лучами прямые Б. Покровская, Алексеевская, Варварская и Тихоновская улицы.

План Благовещенской площади приобрел трапецеевидную форму. Противоположную кремлю линию площади было решено занять зданиями государственных учреждений, а боковые – партикулярными строениями. Застраивать площадь разрешалось исключительно каменными зданиями с постановкой их фасадов строго на “красную линию” разбитого плана.

Необходимо отметить, что А. С. Пушкин на Благовещенской площади видел прежде всего здания, возведенные в конце XVIII в., правда, в уже ветхом состоянии. По мере обзора площади с места выхода на нее Б. Покровской улицы перед поэтом развертывалась круговая панорама: линию площади между Б. Покровской и Алексеевской улицами занимали два каменных дома купчихи Настасьи Кокаревой и деревянный дом с мезонином мещан Калмыковых, за Алексеевской улицей располагалась почтовая контора, между Варварской и Тихоновской – губернская гимназия, от Тихоновской улицы в сторону кремля стояли “вряд, единой фасадой” дома-гостиницы Д. Деулина, возведенные ‘по линии плана города 1824 г. К обеим сторонам Дмитриевской башни кремля, где тогда располагался губернский архив, были пристроены одноэтажные деревянные корпуса лавок, которые вместе с каменным домом купчихи А. Кордюковой составляли как бы продолжение Б. Покровской улицы, загораживая вид .на кремлевские стены. Центр площади занимали древний Благовещенский собор и построенная в 1826 г. Алексеевская церковь.

Все это А. С. Пушкин видел в 1833 г., но в следующем году был разработан новый генеральный план пло щади, по которому она совершенно изменила характер застройки, частично – контуры и даже название. По этой причине остановимся на истории отдельных зданий, составлявших фасад площади в пушкинское время, более подробно.

Почтовая контора

Почтовые тройки, и путешествующие с трактов Рос сии прибывали в конце XVIII в. в Нижний Новгород на Благовещенскую площадь, где “транзитным” проезжающим при предъявлении подорожных предоставлялись лошади, а на время ожиданий – теплая горница. До этого же времени нижегородские ямщики имели особый государев двор в середине Ямской Мостовой Ильинской улицы (ныне Краснофлотская), где с древнейших времен они жили особыми слободами отдельно от посадских. (Об этом напоминают существующие в этой части порода до сих лар улицы с названием Ямские).

С учреждением Нижегородского наместничества почтовую контору, переименованную из ямского государева двора, перевели на главную городскую площадь, ближе к административному центру. Первоначально пред полагалось приспособить для этой цели каменный дом бывшего бургомистра Пушникова стоявший на Верх нем посаде, напротив Пороховой башни каменного крем ля. Но дом требовал капитального ремонта, а следовательно, и значительных средств, потому было решено более разумным выстроить новое каменное двухэтажное здание по образцовому проекту, присланному из главной Московской почтовой конторы в Нижний Новгород в апреле 1782 г. Проект был доработан, губернским архитектором Я. А. Ананьиным, и под его же надзором летом 1787 г. комплекс зданий: двухэтажный дом с двумя одноэтажными флигелями, конюшни с сенником и службы – был построен.

Двухэтажное здание почты в центральной части имело небольшой ризалитный выступ. Его окна и двери окаймляли характерные для русской архитектуры конца XVIII в. профилированные рамки с замковыми камнями в верхних частях арок. Над входом располагались две овальные ниши для светильников. Путники могли прибывать в любое время дня и ночи, поэтому для временного их постоя в ожидании лошадей на первом эта же располагались три небольших горницы с лежанками и конторка привратника.

Просторная квартира почтмейстера, состоявшая из четырех комнат, находилась на втором этаже. По двум сходам почтмейстер мог опуститься либо в конторку, либо на просторный двор к конюшням.

По сторонам главного здания располагались небольшие одноэтажные в три окна флигеля для почтальонов (справа) и ямщиков (слева), а в глубине двора – каменные конюшни на 20 лошадей и сарай с сеновалом. Вся территория почтовой конторы была заключена в дощатую .на каменных столбах отраду с двумя двустворчатыми со стороны площади между главным зданием и флигелями воротами.

В таком почти без изменений виде комплекс зданий почтовой конторы простоял до 3О-х гг. XIX в. В 1831 г. местное начальство обратилось к вольнопрактиковавшему в Нижнем Новгороде архитектору А. .Л. Лееру с просьбой разработать проект перестройки почты. Проект был тогда же составлен, но “по обширности архитектурного замысла остался без движения”. С учетом высказанных (пожеланий А. Л. Леер осуществил сразу два новых варианта планов и фасадов, один из которых и был утвержден 6 октября 1834 г., а спустя год и реализован.

Таким образом, А. С. Пушкин был еще в старом здании почтовой конторы и видел ее в основном в таком виде, какой она была создана в конце XVIII столетия.

В непосредственной связи с почтой развивалась и близлежащая партикулярная застройка площади. На рубеже XVIII-XIX вв. земли от Алексеевской до Б. Покровской улицы принадлежали купцу Ивану Кокореву, одному из состоятельнейших людей города того времени. После неоднократного требования наместнического правления о спешной застройке площади каменными зданиями (в противном случае земельный участок у не состоятельных владельцев отбирался в административном порядке и они переселялись на окраину города) И. Кокорев выстроил два каменных одноэтажных на высоких подклетах доходных дома, в которых разместил гостиницы, а в подклетьях – шорные и тележные мастерские, обслуживавшие нужды почтовой конторы и проезжающих.

Один, полукруглый, дом занимал угловую часть между Б. Покровской улицей и площадью, другой – в девять окон по главному фасаду и с небольшим ризалитным центральным выступом – располагался ближе к почтовой конторе. В 1833 г. эти дома (и еще два) принадлежали наследнице первого владельца купчихе Настасье Григорьевне Кокоревой. Но в силу того что границы площади с принятием в начале XIX в. новых генеральных планов города (1802-11804; 1819-1824 г.) несколько видоизменились, дома оказались стоящими “не в линиях последнего конфирмованного плана”, и, несмотря на ветхость, ремонтировать их запрещалось, чтоб со временем сломать и на этом месте выстроить корпус общественных лавок, что и было в 1834-1843 гг. выполнено по проекту архитекторов И. Е. Ефимова и А. Л. Леера (современный Художественный выставочный зал).

Нижегородская гимназия

Линию Благовещенской площади между Варварской и Тихоновской улицами, прямо напротив кремля, в 1833 г. занимали три кирпичных оштукатуренных здания губернской гимназии. Они были построены в конце XVIII в. для Нижегородского народного училища и приказа общественного призрения. Угловой к Варварской улице флигель первоначально занимал трактир. В 1808 г. Нижегородское народное училище было реорганизовано в губернскую гимназию и все названные дома передали в ее ведение. С тех пор в трехэтажном центральном здании располагались учебные классы и актовый зал, в флигелях – общежития гимназистов и квартиры учителей, во дворе – хозяйственные службы и кухни, манеж и конюшни парадного выезда директора гимназии. Уставом 1828 г. было разрешено при всесословных губернских гимназиях учреждать особые пансионы, чтоб дворянство могло обучать своих “отпрысков” отдельно от разночинцев и других “низших” сословий. В начале 1834 г. местное дворянство начало сбор средств для открытия такого пансиона в Нижнем Новгороде. Это вызвало необходимость не только “перестроить старые здания, объединив их в один более просторный корпус, но и расширить саму территорию гимназии. Названные работы были осуществлены в 1834-1842 гг. по проекту А. Л. Леера. Таким образом, А. С. Пушкин видел гимназические здания еще до их перестройки.

В 1833 г. все три здания (своими главными фасадами выходили на красную линию площади, а флигеля, продолжаясь в улицы, как бы замыкали гимназическую территорию по сторонам. Учебный корпус выходил на площадь девятью окнами, в каждом этаже решенными особо: в первом с замковыми камнями над проемами, во втором – крайние окна имели характерные для рубежа XVIII-XIX вв. многопрофильные обрамления, а три центральных застекленных балконных двери зала завершались вверху циркулярными арками, квадратные окна третьего этажа обрамлении не имели. В централь ной части здания имелся небольшой ризалитный выступ, во всю ширину которого на втором этаже виднелся бал кон с литой чугунной решеткой. Фасады были оштукатурены и окрашены светло-охристой краской с прорисовкой белилами профилей и .бороздок дощатого руста первого этажа. Аналогичное же решение .имели и фасады флигелей. Таким образом, скупыми художественными средствами была достигнута .общая гармоническая согласованность архитектуры зданий гимназии.

Гостиница Д. Деулина

Прямо напротив губернской гимназии, через Тихоновскую улицу, такое же угловое место (ныне здание историко-филологического факультета Горьковского госуниверситета) занимали в 1833 г. два каменных доходных дома купца 3-й гильдии Дмитрия Григорьевича Деулина, в номерах которого А. С. Пушкин провел два дня.

В XVII – начале XIX в. земли этой части Нижнего Новгорода принадлежали нижегородскому гарнизону (до конца 20-х гг. XIX в. здесь сохранялась параллельная кремлевской стене Стрелецкая улица) и нижегородскому епископу, поэтому, несмотря на неоднократную разработку регулярного плана Благовещенской площади, старая застройка здесь сохранялась вплоть до 1819 г.

Только генеральным планом Нижнего Новгорода 1819-1824 гг. была окончательно утверждена северо-восточная граница площади, тогда же сломаны расположенные вне линий нового плана строения и начата ее застройка каменными домами. Те, кто был не в состоянии выстроить каменные дорогостоящие строения, срочно распродавали свои участки и переселялись на окраины, а их места занимали “отцы города” – купцы.

Значительный участок земли в самом центре города Д. Деулину достался после “малолетних мещанских детей Трушениковых”. Тогда же купец обратился к губернскому архитектору И. Е. Ефимову с просьбой составить фасады двух каменных домов, которые и были утверждены в губернском правлении 6 октября 1823 г. Дома были двухэтажные, по своему архитектурному решению напоминающие противолежащий флигель гимназии: первый этаж был разбит бороздками руста с ложными замковыми камнями над проемами окон. Окна же второго имели простые обрамления с полочкой на консолях.

Несмотря на то что Д. Деулину тогда шел только тридцать первый год, он уже занимал в Нижнем Нов городе видные купеческие общественные должности “градского старосты и ратмана в городовом магистра те”. В выстроенных на Благовещенской площади доходных домах купец открыл во вторых этажах гостиничные номера для приезжающих (их было достаточно в любое время года, так как почтовая контора располагалась рядом), а внизу продавались виноградные вина.

В 1827 г. Д. Деулин попытался заняться, как ему казалось, более выгодной оптовой продажей соли, взяв из государственных складов 5830 пудов соли, оцененной в 24 235 рублей, под залог “собственного его каменного дома”". Однако незнакомое ему предприятие закончи лось многотысячным долгом казне, и с 1828 г. по 1834 г. Д. Деулин тщетно пытался рассчитаться с задолженностью. Гостиничное хозяйство в это время вела его же на Анна Михайловна (в 1833 г. ей было 39 лет).

Выплатить вовремя государственные долги Д. Деулин не смог, и в июне 1833 г. его дома были отписаны в казну. Но прошел еще год, прежде чем деулинские дома окончательно перешли в казенное ведомство. Только в 1834 г. в городовой обывательской :книге Д. Деулин записан уже как “мещанин, дому не имеет, а проживает в доме 1-й гильдии купеческой жены Щукиной”.

Дмитриевская башня и околокремлевская застройка площади

Дмитриевская башня каменного кремля представляет для нас интерес не только потому, что она занимала господствующее положение в застройке северо-западной стороны площади, но и тем, что, как показала известный горьковский исследователь Н. И. Куприянова, в названной башне А. С. Пушкин, видимо, знакомился с нижегородскими архивными материалами XVIII в.

Первоначально Дмитриевская башня вместе с пятиугольной отводной стрельницей за крепостным рвом являлась главным опорным пунктом защиты Нижегородского кремля со стороны ополья. Но после того как кремль потерял оборонное значение, его стены и башни без должного надзора и ремонта с каждым годом при ходили во все большую ветхость. В .ненце XVIII в. бы ли разобраны не только каменные мост и отводная стельница, но и верхний ярус Дмитриевской башни. Она сразу потеряла свою былую высоту и значимость доминанты в застройке Верхнего посада. Тогда же баш ню приспособили под городскую тюрьму, несколько изменив ,и внутреннюю ее планировку.

После пожара кремлевских присутственных мест 1809 г. в верхний этаж Дмитриевской башни, освобожденной от “тюремных сидельцев”, перенесли дела губернского архива, где их и застал А. С. Пушкин.

7 марта 1833 г. архивариус И. Малиновский просил у начальства отремонтировать в башне “пол, потолок, рамы и прочия” ветхости. Но необходимые в таком случае планы и сметы архитектор А. Л. Леер, которому был поручен ремонт, представил в губернское правление толь ко 16 октября этого же года. Таким образом, во время работы в архиве А. С. Пушкин мог видеть его внутренние помещения в довольно жалком виде.

После превращения Дмитриевской башни в тюрьму была заложена кирпичом проезжая ее часть, а для про хода на кремлевскую территорию со стороны площади справа от башни пробили в стене арочный проезд. Для надзора за проходящими возле нового прохода была поставлена полицейская будка.

После засыпки крепостного рва образовавшееся место перешло в ведение “градского общества”, построившего по сторонам Дмитриевской башни общественные торговые деревянные лавки, доходы с которых шли на нужды благоустройства Нижнего Новгорода. В среду и пятницу здесь стали устраивать еженедельные торги, на которые съезжались “из разных мест обыватели с хлебом, сеном, дровами и прочими припасами”. С тех пор к двум старым названиям площади присоединялось еще одно, более обиходное – Верхнебазарная.

Торговые места стояли на одной линии с правой стороной Б. Покровской улицы и составляли как бы ее продолжение, загораживая ветхую стену каменного крем ля, возле которой к 1833 г. было выстроено много деревянных посадских жилых построек с огородами. Возле Дмитриевской башни сохранялась и болото как напоминание о некогда бывшем здесь крепостном рве.

Корпус общественных лавок, разбитый на отдельные секции деревянными столбами колоннами крытой галереи, был одноэтажный с пологой кровлей.

Более заметными в 1833 г. здесь были каменный двухэтажный дом купчихи А. Кордюковой, оцененный в чрезвычайно высокую по тем временам сумму 14000 руб., и одноэтажный с мезонином дом И. Фиалковского, построенный по проекту А. Л. Леера в 1828 г. Они отличались прекрасно найденными пропорциями объемов, хорошей прорисовкой декоративного убранства и свежей окраской стен.

В центре площади стояли каменные Благовещенский собор и Алексеевская церковь. Благовещенский собор, построенный в 1697 г., к началу XIX столетия несколько видоизменил свой первоначальный образ: позакомарная кровля была заменена на четырехскатную, черепичное покрытие глав – на железное, по обеим сторонам колокольни пристроили кирпичные лавки. Тем не менее собор был заметным памятником нижегородских древностей.

Менее художественно интересной была однокупольная церковь Алексея Митрополита, построенная в 1825-1826 гг. по проекту местного губернского архитектора, академика И. Е. Ефимова в традиционных для то го времени формах. Значительный урон архитектуре здания нанесли и пристроенные по инициативе причта к церкви торговые палатки.

Ко времени приезда в Нижний Новгород А. С Пушкина площадь была частично выложена булыжником, что в значительной степени изменяло ее облик. Указ губернского правления о незамедлительном приведении в порядок мостовых перед общественными и жилыми зданиями за счет учреждений и домовладельцев был опубликован еще в 1826 г. В качестве образца булыжником выстлали тогда же проезжую часть Б. Покровской улицы перед губернаторским домом. Но только в 1830 г. каменная мостовая появилась на Благовещенской площади у здания губернской гимназии. К 1833 г. булыжником была выстлана почти половина площади, закончены были работы только в 1836 г.

После перевода еженедельного торга с Благовещенской на Сенную площадь (место политехнического института), возведения корпуса общественных лавок (1834-11843) и уничтожения деревянных всевозможных строений у стен кремля (1836), прокладки Верхневолж-ской набережной (1840), Георгиевского и Зеленского съездов (1839) площадь Верхнего посада перед кремлем действительно стала самой просторной в XIX в. в Нижнем Новгороде, но А. С. Пушкин ее застал еще только в изначальной стадии реорганизации.

Болдино

1815

Мертвец в России очутился,
Он ищет новости какой,
Но свет ни в чем не пременился.
Всё идет той же чередой;
Всё так же люди лицемерят,
Всё те же песенки поют,
Клеветникам как прежде верят,
Как прежде все дела текут;
В окошки миллионы скачут,
Казну все крадут у царя.
Иным житье, другие плачут,
И мучат смертных лекаря,
Спокойно спят архиереи,
Вельможи, знатные злодеи,
Смеясь в бокалы льют вино,
Невинных жалобе не внемлют,
Играют ночь, в сенате дремлют,
Склонясь на красное сукно;
Всё столько ж трусов и нахалов,
Рублевых столько же Киприд,
И столько ж глупых генералов,
И столько ж старых волокит.

Вздохнул Денис: “О боже, боже!
Опять я вижу то ж да то же.
Передних грозный Демосфен,
Ты прав, оратор мой Петрушка:
Весь свет бездельная игрушка,
И нет в игрушке перемен.
Но где же братии-поэты.
Мои парнасские клевреты,
Питомцы Граций молодых? -
Желал бы очень видеть их”.
Небес оставя светлы сени,
С крылатой шапкой на бекрене,
Богов посланник молодой
Слетает вдруг к нему стрелой.
“Пойдем, – сказал Эрмий поэту, -
Я здесь твоим проводником,
Сам Феб меня просил о том;
С тобой успеем до рассвету
Певцов российских посетить,
Иных – лозами наградить.
Других – венком увить свирели”.
Сказал, взвились и полетели.

Уже сокрылся ясный день,
Уже густела мрачна тень,
Уж вечер к ночи уклонялся,
Мелькал в окошки лунный свет,
И всяк, кто только не поэт,
Морфею сладко предавался.
Эрмий с веселым мертвецом
Влетели на чердак высокой;
Там Кропов в тишине глубокой
С бумагой, склянкой и пером
Сидел в раздумьи за столом
На стуле ветхом и треногом
И площадным, раздутым слогом
На наши смертные грехи
Ковал и прозу и стихи. -
“Кто он?” – “Издатель “Демокрита”!
Издатель право пресмешной,
Не жаждет лавров он пиита,
Лишь был бы только пьян порой.
Стихи читать его хоть тяжко,
А проза, ох! горька для всех;
Но что ж? смеяться над бедняжкой,
Ей богу. братец, страшный грех;
Не лучше ли чердак оставить,
И далее полет направить
К певцам российским записным?” -
“Быть так, Меркурий, полетим”.
И оба путника пустились
И в две минуты опустились
Хвостову прямо в кабинет.
Он не спал; добрый наш поэт
Унизывал на случай оду,
Как божий мученик кряхтел,
Чертил, вычеркивал, потел,
Чтоб стать посмешищем народу.
Сидит; перо в его зубах,
На ленте Анненской табак,
Повсюду разлиты чернилы,
Сопит себе Хвостов унылый.
“Ба! в полночь кто катит ко мне?
Не брежу, полно ль, я во сне!
Что сталось с бедной головою!
Фон-Визин! ты ль передо мною?
Помилуй! ты… конечно он!”
- “Я, точно я, меня Плутон
Из мрачного теней жилища
С почетным членом адских сил
Сюда на время отпустил.
Хвостов! старинный мой дружище!
Скажи, как время ты ведешь?
Здорово ль, весело ль живешь?”
- “Увы! несчастному поэту, -
Нахмурясь отвечал Хвостов, -
Давно ни в чем удачи нету.
Скажу тебе без дальних слов:
По мне с парнасского задору
Хоть удавись – так в ту же пору.
Что я хорош, в том клясться рад,
Пишу, пою на всякой лад,
Хвалили гений мой в газетах,
В “Аспазии” боготворят.
А всё последний я в поэтах,
Меня бранит и стар и млад,
Читать стихов моих не хочут,
Куда ни сунусь, всюду свист -
Мне враг последний журналист,
Мальчишки надо мной хохочут.
Анастасевич лишь один,
Мой верный крестник, чтец и сын,
Своею прозой уверяет,
Что истукан мой увенчает
Потомство лавровым венцом.
Никто не думает о том.
Но я – поставлю на своем.
Пускай мой перукмахер снова
Завьет у бедного Хвостова
Его поэмой заказной
Волос остаток уж седой,
Геройской воружась отвагой,
И жизнь я кончу над бумагой
И буду в аде век писать
И притчи дьяволам читать”.
Денис на то пожал плечами;
Курьер богов захохотал
И, над свечей взмахнув крылами,
Во тьме с Фон-Визиным пропал.
Хвостов не слишком изумился,
Спокойно свечку засветил -
Вздохнул, зевнул, перекрестился,
Свой труд доканчивать пустился,
По утру оду смастерил,
И ею город усыпил.

Меж тем поклон отдав Хвостову,
Творец, списавший Простакову,
Три ночи в мрачных чердаках
В больших и малых городах
Пугал российских стиходеев.
В своем боскете князь Шальной,
Краса писателей-Морфеев,
Сидел за книжкой записной,
Рисуя в ней цветки, кусточки,
И, движа вздохами листочки,
Мочил их нежною слезой;
Когда же призрак столь чудесный
Очам влюбленного предстал,
За платье ухватясь любезной,
О страх! он в обморок упал.
И ты Славяно-Росс надутый,
О Безглагольник пресловутый,
И ты едва не побледнел,
Как будто от Шишкова взгляда;
Из рук упала Петриада,
И дикой взор оцепенел.
И ты, попами воскормленный,
Дьячком псалтире обученный,
Ужасный критикам старик!
Ты видел тени грозный лик,
Твоя невинная другиня,
Уже поблекший цвет певиц,
Вралих Петрополя богиня,
Пред ним со страхом пала ниц.
И ежемесячный вздыхатель,
Что в свет бесстыдно издает
Кокетки старой кабинет,
Безграмотный школяр-писатель,
Был строгой тенью посещен;
Не спас ребенка Купидон:
Блюститель чести муз усердный
Его журил немилосердно
И уши выдрал бедняка;
Страшна Фон-Визина рука!

“Довольно! нет во мне охоты, -
Сказал он, – у худых писцов
Лишь время тратить; от зевоты
Я снова умереть готов;
Но где певец Екатерины?”
- “На берегах поет Невы”. -
“Итак стигийския долины
Еще не видел он?” – “Увы!” -
“Увы? скажи, что значит это?”
- “Денис! полнощный лавр отцвел,
Прошла весна, прошло и лето,
Огонь поэта охладел;
Ты всё увидишь сам собою;
Слетим к певцу под сединою
На час послушать старика”.
Они летят, и в три мига
Среди разубранной светлицы
Увидели певца Фелицы.
Почтенный старец их узнал.
Фон-Визин тотчас рассказал
Свои в том мире похожденья.
“Так ты здесь в виде привиденья?… -
Сказал Державин, – очень рад;
Прими мои благословенья…
Брысь, кошка!.. сядь, усопший брат;
Какая тихая погода!…
Но кстати вот на славу ода, -
Послушай, братец” – и старик,
Покашляв, почесав парик,
Пустился петь свое творенье,
Статей библейских преложенье;
То был из гимнов гимн прямой.
Чета бесплотных в удивленьи
Внимала молча песнопенье,
Поникнув долу головой:

“Открылась тайн священных „дверь!
Из бездн исходит Луцифер,
Смиренный, но челоперунный.
Наполеон! Наполеон!
Париж, и новый Вавилон,
И кроткий агнец белорунный,
Превосходясь, как дивий Гог,
Упал как дух Сатанаила,
Исчезла демонская сила!…
Благословен господь наш бог!”…..

“Ого! – насмешник мой воскликнул, -
Что лучше эдаких стихов?
В них смысла сам бы не проникнул
Покойный господин Бобров;
Что сделалось с тобой, Державин?
И ты судьбой Невтону равен,
Ты бог – ты червь, ты свет – ты ночь…
Пойдем, Меркурий, сердцу больно;
Пойдем – бешуся я невольно”.
И мигом отлетел он прочь.

“Какое чудное явленье!”
Фон-Визин спутнику сказал.
- “Оставь пустое удивленье, -
Эрмий с усмешкой отвечал. -
На Пинде славный Ломоносов
С досадой некогда узрел,
Что звучной лирой в сонме россов
Татарин бритый возгремел,
И гневом Пиндар Холмогора,
И тайной завистью горел.
Но Феб услышал глас укора,
Его спокоить захотел,
И спотыкнулся мой Державин
Апокалипсис преложить -
Денис! он вечно будет славен,
Но, ах, почто так долго жить?”

“Пора домой, – вещал Эрмию
Ужасный рифмачам мертвец, -
Оставим наскоро Россию:
Бродить устал я наконец”.
Но вдруг близь мельницы стучащей,
Средь рощи сумрачной, густой,
На берегу реки шумящей
Шалаш является простой:
К калитке узкая дорога;
В окно склонился древний клен,
И Фальконетов Купидон
Грозит с усмешкой у порога.
“Конечно, здесь живет певец, -
Сказал обрадуясь мертвец, -
Взойдем!” Взошли и что ж узрели?
В приятной неге, на постеле
Певец Пенатов молодой
С венчанной розами главой,
Едва прикрытый одеялом
С прелестной Лилою дремал
И подрумяненный фиалом
В забвеньи сладостном шептал. -
Фон-Визин смотрит изумленный.
“Знакомый вид; но кто же он?
Уж не Парни ли несравненный,
Иль Клейст? иль сам Анакреон?”
“Он стоит их, – сказал Меркурий, -
Эрата, Грации, Амуры
Венчали миртами его,
И Феб цевницею златою
Почтил любимца своего;
Но лени связанный уздою,
Он только пьет, смеется, спит
И с Лилой нежится младою,
Забыв совсем, что он пиит”. -
“Так я же разбужу повесу,”
Сказал Фон-Визин рассердясь
И в миг отдернул занавесу.
Певец, услыша вещий глас,
С досадой весь в пуху проснулся,
Лениво руки протянул,
На свет насилу проглянул,
Потом в сторонку обернулся
И снова крепким сном заснул.
Что делать нашему герою?
Повеся нос, итти к покою
И только про себя ворчать.
Я слышал, будто бы с досады
Бранил он русских без пощады
И вот изволил что сказать:
“Когда Хвостов трудиться станет,
А Батюшков спокойно спать,
Наш гений долго не восстанет,
И дело не пойдет на лад”.

1815

Чугунные латы на холме лежат,
Копье раздробленно, в перчатке булат,
И щит под шеломом заржавым,
Вонзилися шпоры в увлаженный мох: -
Лежат неподвижно, и месяца рог
Над ними в блистаньи кровавом.

Вкруг холма обходит друг сильного – конь;
В очах горделивых померкнул огонь -
Он бранную голову клонит.
Беспечным копытом бьет камень долин -
И смотрит на латы – конь верный один,
И дико трепещет, и стонет.

Во тьме заблудившись, пришелец идет,
С надеждою робость он в сердце несет -
Склонясь над дорожной клюкою,
На холм он взобрался, и в тусклую даль
Он смотрит, и сходит – и звонкую сталь
Толкает усталой ногою.

Хладеет пришелец – кольчуги звучат.
Погибшего грозно в них кости стучат,
По камням шелом покатился,
Скрывался в нем череп… при звуке глухом
Заржал конь ретивый – скок лётом на холм -
Взглянул… и главою склонился.

Уж путник далече в тьме бродит ночной,
Всё мнится, что кости хрустят под ногой…
Но утро денница выводит -
Сраженный во брани на холме лежит,
И латы недвижны, и шлем не стучит,
И конь вкруг погибшего, ходит.

1815

“Скажи, что смотришь на дорогу? -
Мой храбрый вопросил. -
Еще по ней ты, слава богу,
Друзей не проводил”.

К груди поникнув головою,
Я скоро прошептал:
“Гусар! уж нет ее со мною!…”
Вздохнул – и замолчал.

Слеза повисла на реснице
И канула в бокал. -
“Дитя! ты плачешь о девице.
Стыдись!” – он закричал.

“Оставь, гусар… ох! сердцу больно.
Ты, знать, не горевал.
Увы! одной слезы довольно,
Чтоб отравить бокал!….”

1815